Кинодрафт: «Миф и жизнь в кино» Александра Талала
В фильмах Тарковского часто присутствует фантастическая предпосылка («Сталкер», «Солярис», «Жертвоприношение»). Важно, что такая предпосылка поднимает ставки. Три человека отправляются в мистическую Зону, в которой можно исполнить желание, а можно угодить в жуткие ловушки. Интерес к их судьбе позволяет долго фокусироваться на безмолвных медитативных сценах, потому что мы можем себе более-менее живо представить, что именно происходит у героев внутри – какие опасения, чаяния, философские вопросы их тревожат. В течение фильма специфика персонажей и их взглядов уточняется, и вместе с этим уточняется наше понимание внутреннего наполнения людей в экстраординарной ситуации при поддержке символики визуального ряда.
Помимо уже упомянутых выше «Дурака» и «Левиафана» вспоминает Талал и о другой отечественной классике. Говоря о «Солярисе» он позволяет себе «минутку сарказма» («Вопрос: зачем нужно было помещать драму о человеке, который никак не может простить себе смерть девушки, в фантастические обстоятельства на другой планете, с оживающими мертвецами и космическими шаттлами?!»). А рассказывая о том, как Тимур Бекмамбетов работал с текстами Сергея Лукьяненко (Талал – сценарист «Дневного Дозора»), напоминает, что «российское ухо может реагировать настороженно, когда один россиянин на полном серьёзе называет другого россиянина вампиром», а потому важно было не идти проторенным «голливудским путём», а попытаться «нащупать правду жизни в фантастическом жанре» по-своему, не злоупотребляя «файерболами».
Самое же главное, что хотел усвоить для себя Тимур: кто такие «Светлые» и «Тёмные»? Вот на самом деле – кто? Объяснение, что Светлые питаются светлой энергией, а Тёмные – тёмной, его не устраивало, потому что – что это за такая светлая и тёмная энергия, кто её видел, кто её пил и как это влияло на его род занятий и анализ мочи? И не успокоился, пока не вывел, что Светлые – это ответственность, в таком ещё социалистическо-совковом смысле, а Тёмные – это свобода поступать так, как хочешь, безответственно, они уже «поствосьмидесятники». Не успокоился, пока не решил, что Светлые – это хозяйственники, работники ЖКХ, которые в прямом смысле вкручивают лампочки и освещают жизнь людей. Не успокоился, пока в Тёмных у него не оказались рок- и поп-исполнители, актёры, шоумены: публика, славящаяся эгоцентризмом, эпатажем – свободой.
Но в то же время можно сделать (пусть даже необоснованно поспешный) вывод, что следовать «традициям советско-российского кинематографа» начинающим кинематографистам если и стоит, то очень аккуратно, потому как очень часто у нас интересовались персонажами, которые «застряли на том отрезке развития сюжета, который в мифических историях занимает первые 15 минут»: «Они мечутся в поисках выхода, за которым начнётся путь вперёд и вверх, но либо в реальности, в которой они живут, нет дверей, в которые можно выйти из замкнутого круга, либо их собственный склад характера не допускает возможность выхода». Таковы герои фильмов «Полеты во сне и наяву», «Афоня», «Осенний марафон», «Любовник», «Географ глобус пропил».
…“Географ” – по сути, двухактный фильм, где первый акт занимает почти две трети и содержит по большей части экспозицию жизни героя и пролонгированный сюжет о том, как на бытовом уровне она запутывается и усложняется до точки, когда изменения жизненно необходимы (сюжет, обычно занимающий в голливудском фильме несколько сцен и в любом случае не больше длины 30-минутного первого акта). {…} Фильм отдаёт дань жизненности, оттягивая точку возможных перемен, в отличие от большинства картин, в которых сюжет начинается, когда герой уже почти готов или вынужден начинать меняться. {…}
В послесловии нам дают понять, что жизнь Служкина останется такой же, как в начале, по крайней мере не хуже (нивелированы опасные ситуации, созданные в середине; к нему вернулась жена, ушедшая к другу). Но зря ли мы проделали этот путь вместе с ним? Не совсем, потому что стали возможными изменения хотя бы для других: учеников Служкина, которым ему удалось передать то хорошее, что в нём всё-таки есть. Изменения для него невозможны, но авторы оставляют надежду хотя бы следующему поколению, и Служкин этим удовлетворен.


